Александр Шолохов: «Если музеи начнут развлекать, они станут парками аттракционов»

16 октября 2018

Консерватизм в музеях быть обязан, уверен депутат Государственной думы Александр Шолохов. Правда, не тот консерватизм, когда коллекции не меняют годами и десятилетиями. А тот, когда сохраняются разумные подходы к внедрению современных интерактивных способов диалога с посетителями.  Сейчас музеи находятся с мучительном поиске себя и своей миссии в современном мире: для чего, зачем и на кого ориентироваться. Но важно в следовании последним трендам сохранить самое главное – просвещение и воспитание людей. «Если человек, выходя из музея, хочет знать больше, значит, все выстроено правильно», уверен заместитель председателя Государственной думы по культуре, президент Российского комитета Международного союза музеев (ИКОМ России), экс-руководитель Государственного музея-заповедника М.А.Шолохова и внук писателя Александр Шолохов. 

— Александр Михайлович, давайте начнем с определения самого основного: что такое с вашей точки зрения «музей»?

— На самом деле, это вопрос, по поводу которого идет очень активное обсуждение. В том числе, и в «большом»  ИКОМе – международной организации, ассоциированной с ЮНЕСКО. Проблематика заключается в том, что сегодня миссия музея изменяется, он пытается соответствовать новым веяниям и новым временам. Но, тем не менее, для меня музей, прежде всего, – это просветительская единица. Совершенно очевидно, что основные функции музея – хранение, изучение и представление – они никуда исчезают. Но вопрос для чего они нужны и на что направлены? Это вопрос, который, в том числе и провокационным образом достаточно часто задают. Даже, кстати, в своей «Культурной революции» Михаил Швыдкой им задавался, формулируя как «Музей – это мертвое хранилище или что-то иное?». Так вот, если музей на базе своей коллекции, на базе своих знаний, полученных от этой коллекции, на базе опыта людей, работающих в этом месте, зачастую на протяжении поколений, не несет просветительской и воспитательной функции, тогда  можно действительного говорить, что это  кладбище. В этой связи тот музей, который я возглавлял до недавних пор – Государственный музей-заповедник имени М.А.Шолохова, — позиционировался нам как просветительский. Но с разными современными интерактивными возможностями. Однако наша задача была не развлечь посетителей, а, скажем так, вложить в них какую-то информацию. Вообще, в моем понимании самый лучший итог посещения мемориального музея – это  когда человек выходит и говорит: «Так, сейчас возьму книгу и прочитаю». Это и есть просветительская, воспитательная и даже понуждающая функция. И, безусловно, если человек, выходя из музея Арсеньева, говорит: «Хочу еще больше узнать про свой край, этого нет на экспозиции, невзирая на ее содержательность. Но я полезу в Интернет и найду все, что мне нужно». Задача музея – зацепить, чтобы вот это желание появилось. Поэтому возвращаясь собственно к вопросу, музей – это, прежде всего, просветительское учреждение.

— В ИКОМ входят разные типы музеев, какие музеи в современных реалиях проще адаптируются под современные требования?

— Сейчас наиболее легко приспосабливаются и находятся на острие, музеи вне зависимости от типов. А от того, какая команда работает, от подхода и способа работы. Пока не будет команды, которая горит своим делом, все будет работать по замороженному принципу.  Это как раз получается такой музей, когда один раз в него сходил и больше возвращаться не зачем – «я уже все там видел и еще раз проходить мимо чучел, зубов, находок – стимула нет». Кстати, вот тот конкурс, который проводил до 2017 года благотворительный фонд Владимира Потанина с 2003 года «Меняющийся музей в меняющемся мире», — его название очень подходит для ответа. Если музей не будет реагировать на потребности общества, то он в какой-то момент исчерпает свою миссию. Но при этом надо четко понимать, это структура, которая должна носить элемент консерватизма.

— Даже так?

— Безусловно, потому что одна из функций музея – сохранять. Говоря я консерватизме, я имел в виду не буквальную консервацию, а сохранение определенных подходов. И возвращаясь к первому вопросу: новые веяния зачастую могут быть и не очень положительными. Смотрите,  часто сегодня к музею предъявляют требования, что он должен быть чуть ли не развлекательной организацией. И вот с этим я категорически не согласен. То, что музей должен увлекательно рассказывать о предмете своего изложения, это да. Но он не должен развлекать, он должен заставлять работать: мозг, душу. Если это чисто развлечение – это тогда Диснейленд, парк аттракционов. Я совсем не против развлекательных учреждений. Но надо понимать, что это иные структуры и с иными задачами, не такими, как у музея. Более того, у нас как раз таки задачи развлекать людей — нет. И вот в этом отношении консерватизм здоровый должен присутствовать. И увлекаться бездумно мультимедиа ради просто самого их наличия – не стоит.

— Вы в ИКОМ уже довольно давно. Что за это время изменилось в музейном деле, в вашем восприятии самой работы?

— Дело в том, что тот ИКОМ, в который вступал я, — это был советский. Я не вкладываю в это слово что-то уничижительное.  Наоборот, сторонник того, что плевать в прошлое – это самое пошлое, что только можно придумать. И когда термин «советский» используется как жупел – это либо от неграмотности, либо от отсутствия ума. Но при всем при том, действительно реалии того времени сводили ИКОМ к достаточно закрытому клубу, в который могли вступить только директора крупных музеев. А еще это было своего рода бюро по организации целевого туризма. Откровенно говоря, членство в ИКОМ — это была единственная возможность выехать за границу и познакомиться с опытом работы коллег. За это время поменялось все. Начиная с того, что мы живем в другой стране.  И заканчивая тем, что сегодня представляет ИКОМ России, даже исходя из тех вопросов, которые мы обсуждали во Владивостоке. Помимо всего прочего, эта организация еще инструмент продвижения России на международном уровне, на которую возлагается миссия создания имиджа России в мире. Я уже не говорю о том количестве проектов, связей, научных интересов, которые за это время возникли и благодаря которым российский комитет ИКОМ один из самых уважаемых в мире. Для примера могу привести ситуацию, которая была у нас в 2014 году, когда как раз произошли глобальные изменения в политическом равновесии в мире, позиционировании России в мире и последовавшие экономические изменения, кризисные в том числе. Но за определенное время до этого у нас была договоренность собрать в Питере национальные комитеты трех стран: России, Германии и США. Уже все было подготовлено и тут происходит то, что происходит. Сначала мы действительно серьезно опасались, что встреча сорвется. К нам приехало более 860 человек. Не приехало менее 10 человек. При таком количестве людей это были просто объективные ситуации – кто-то заболел, кому-то не позволила работа. Надо сказать, приехали несколько настороженные. Сейчас уже, кстати, проще – люди привыкли к сложившейся ситуации. А тогда, на глазах все меняется, и люди просто не знают, как реагировать. Но к концу первого дня мы все ходили в обнимку, говорили о новых проектах – согласитесь, это один из лучших образчиков того, как культура соединят то, что рвет политика.

— Александр Михайлович, не могу не спросить. Есть ли у вас личное отношение к наследию Михаила Шолохова?

— Если говорить как читателю, как человеку, который достаточно хорошо это творчество, как вы понимаете, знает, то, во-первых, не взирая ни  на что, «Тихий дон» является одним из, безусловно, лучших произведений 20 века. И не только «Тихий Дон», кстати. Причем, это подтверждают опросы не только в России, но и по многим странам, совсем недавно поляки провели такое голосование, и эта книга заняла первое место. Да, это сейчас не массовое чтение. Но давайте согласимся с тем, что сейчас массового чтения вообще нет как такового.

 -А как же, утрируя, Дарья Донцова?

— Вы затрагиваете немного другую интересную историю, которая всплыла у нас, после того, как мы начали изучать письма читателей к Шолохову. У нас очень большой, десятки тысяч писем, архив и мы эту работу ведем совместно с Институтом  Мировой литературы. И вот коллеги обратили внимание на следующий феномен. Это касается не только Шолохова, это вообще феномен 20 века – более массовой по читателю литературы не было ни до 20 века, ни сейчас. Не в том смысле, что тогда вот все читали, а сейчас нет. Литература до 20 века она была все-таки достаточно адресной.

— Это прерогатива интеллигенции была все же, как мне кажется.

— Совершенно верно. И тот же Л. Толстой, при поклонении перед гением этого человека, нужно понимать, что его книги были рассчитаны на определенную группу людей. И сейчас они адресованы к определенной группе людей. Потому что совершенно очевидно, что это чтение для интеллектуалов, для книгочеев. А вот эти письма к Шолохову показывают, что в 20 веке эту литературу читали все: от полуграмотного сельского работника до интеллектуальной элиты. Палитра корреспондентов — необъятная. Нет такого социального слоя, который бы себя не проявил. Письма совершенно потрясающие. Одни восхищаются, другие негодуют – например, в 30 годы многие корреспонденты Михаила Александровича требовали суда над Григорием Мелиховым. Образ получился настолько яркий и живой, что ни у кого не откладывалось, что это литературный персонаж. Была и другая категория читателей – сочувствующие. Такое отношение особенно сильно прослеживается в письмах эмигрантов. Есть рассказы о том, как убеленные сединами казаки, сидя в Париже, читали «Тихий Дон» и рвали волосы в отчаянии от того, что натворили с казачеством. В этом сила литературы 20 века. И в этом сила Шолохова, как одно из лучших представителей этой литературы.